03/09/2026
Вы имеете право на побег
Звучит почти как шутка или призыв нарушать закон, но за этой фразой стоит одна из самых интересных страниц немецкого отношения к свободе. В Германии сама идея свободы исторически формулируется не только как право человека находиться где-то и делать что-то, но и как возможность уйти оттуда, где он больше не желает находиться. Не случайно современный немецкий гимн начинается словами «Einigkeit und Recht und Freiheit» — «Единство, право и свобода», а следующая строка говорит: «Danach lasst uns alle streben» — «К этому будем все стремиться». Эти слова были написаны еще в 1841 году, когда единой демократической Германии не существовало, и отражали требования либерального движения XIX века: единство страны, верховенство права и политическую свободу. Но настоящий смысл слова Freiheit Германия во многом постигала через обратный опыт — через государства, которые решали, кому позволено уйти, а кому нет.
Особенно интересен в этом отношении ранний период нацистской Германии. Холокост настолько затмил предшествовавшие ему события, что иногда возникает ошибочное представление, будто после прихода Гитлера евреев сразу начали физически уничтожать. На самом деле между 1933 годом и началом массового уничтожения существовал довольно продолжительный этап постепенного исключения евреев из нормальной жизни, причем нацистское государство первоначально официально поощряло их эмиграцию. Механизм был страшен именно своей постепенностью: человека не обязательно было сразу хватать и сажать в поезд — можно было последовательно сделать его жизнь в собственной стране невозможной. Евреев увольняли с государственной службы, вытесняли из профессий и бизнеса, ограничивали доступ к образованию, организовывали бойкоты принадлежащих им предприятий, лишали гражданских прав, создавали вокруг них атмосферу общественной изоляции и постоянной опасности. К 1938 году немецкие власти практически вытеснили евреев из многих профессий и большей части нормальной экономической жизни. После «Хрустальной ночи» тысячи евреев оказались в концентрационных лагерях; известны случаи, когда заключенных освобождали при условии, что они согласятся эмигрировать. То есть отъезд фактически становился способом избавиться от части населения, не прибегая пока к той политике физического уничтожения, которая начнется позднее.
При этом государство превращало вынужденный отъезд еще и в способ экономического ограбления. Существовал Reichsfluchtsteuer — «налог на бегство из Рейха», первоначально появившийся еще до нацистов, но именно нацистским режимом превращенный в эффективный инструмент изъятия имущества эмигрантов. Ограничивался перевод денег за границу, имущество замораживалось, возникали дополнительные платежи и ограничения. По данным Мемориального музея Холокоста США, в 1933–1937 годах покидавшие Третий рейх евреи теряли в среднем 30–50% состояния, а в 1937–1939 годах стоимость эмиграции могла достигать уже 60–100% капитала. Получался почти идеальный для диктатуры механизм: сначала сделать человеку невозможной нормальную работу и общественную жизнь, затем предложить ему единственный очевидный выход — эмиграцию, а на выходе забрать значительную часть собственности.
И вот здесь возникает историческая параллель с Россией — причем не обязательно только современной. В российской и советской истории тоже неоднократно существовала практика, когда государству было удобнее не сразу физически уничтожать или надолго заключать определенную социальную или политическую группу, а создать условия, при которых ее представители покинут страну. После революции из Советской России массово уезжали представители старой политической, предпринимательской, культурной и интеллектуальной элиты; часть эмиграции была бегством от Гражданской войны и репрессий, часть — следствием прямого вытеснения. Самый символический пример — высылка в 1922 году большой группы философов, ученых и общественных деятелей, вошедшая в историю под названием «философских пароходов».
Большевистское государство в тот момент еще могло предпочитать некоторых идеологических противников не расстрелять и даже не держать постоянно в тюрьме, а просто удалить из страны. В этом смысле существует интересная структурная аналогия с ранней политикой нацистов: неудобного человека можно сначала лишить нормального места внутри общества и подтолкнуть к мысли, что лучший выход — уехать. Это не означает равенства советской, современной российской и нацистской политики: масштабы, идеология, категории преследуемых и особенно последующее уничтожение европейских евреев принципиально различны. Аналогичен именно политический механизм «выдавливания».
В нацистской Германии этот механизм хорошо виден по цифрам. В январе 1933 года в Германии проживало примерно 522 тысячи евреев. Только в первую волну после прихода нацистов уехали около 37–38 тысяч человек. После аншлюса Австрии, усиления насилия и «Хрустальной ночи» поток резко вырос: около 36 тысяч евреев покинули Германию и Австрию в 1938 году и примерно 77 тысяч — в 1939-м. К началу Второй мировой войны более половины немецких евреев уже находились за пределами Германии. За первые шесть лет нацистской диктатуры из Германии эмигрировали примерно 304 тысячи евреев. И тут возник следующий страшный элемент этой системы: человеку недостаточно иметь возможность выйти — кто-то должен позволить ему войти. Многие страны не хотели принимать беженцев. К июню 1939 года около 309 тысяч немецких, австрийских и чешских евреев претендовали примерно на 27 тысяч мест по американской иммиграционной квоте. Поэтому десятки тысяч людей прекрасно понимали, что им необходимо бежать, но физически не имели страны, куда можно было бы уехать.
А затем направление государственной политики изменилось на противоположное. В октябре 1941 года нацистская Германия запретила евреям эмигрировать. До этого режим официально поощрял их уход; теперь уход стал невозможен. Более 340 тысяч евреев успели покинуть Германию и Австрию в нацистский период, но для оставшихся закрытие выхода оказалось смертельным. Получилась чудовищная историческая последовательность: сначала «вам здесь не место — уезжайте», затем «уезжайте, но оставьте нам свое имущество», а в конце — «теперь уезжать нельзя». Поэтому право человека физически покинуть государство после Второй мировой войны перестало выглядеть второстепенной разновидностью свободы передвижения.
В 1948 году статья 13 Всеобщей декларации прав человека сформулировала принцип: каждый имеет право покидать любую страну, включая собственную, и возвращаться в нее. Но здесь важно различать три совершенно разные вещи: право уйти из своей страны, право искать убежище и право получить возможность постоянно жить в выбранной иностранной стране. Международное право не означает, что человек может выбрать любую точку мира и потребовать, чтобы его там обязательно поселили. Но принцип выхода имеет самостоятельное значение: государство не должно превращать принадлежность к своей территории в пожизненное заключение.
И именно поэтому следующая немецкая диктатура — ГДР — стала настолько показательным примером. После образования двух Германий восточные немцы начали буквально голосовать ногами. С 1949 года до строительства Берлинской стены в августе 1961 года ГДР покинули миллионы человек. Государство ответило уголовным правом: в 1957 году была существенно усилена ответственность за Republikflucht — «бегство из республики», то есть несанкционированный государством уход. А 13 августа 1961 года появилась Берлинская стена. И в этом состоит фундаментальное отличие такой стены от обычного пограничного укрепления: ее главной задачей было не столько не пустить чужих внутрь, сколько не выпустить своих наружу. Людей задерживали, судили, а некоторые попытки пересечения границы заканчивались гибелью. Фактически государство утверждало: эта территория принадлежит нам настолько, что даже человек, родившийся на ней, не может самостоятельно решить, что больше не хочет здесь жить.
Поэтому события 1989 года можно читать не только как историю падения коммунистической системы, но и как огромную историю побега.
Восточные немцы уходили через Венгрию, пытались попасть в посольства ФРГ, требовали свободного выезда. В конце концов государство столкнулось с ситуацией, когда невозможно бесконечно держать собственное население за закрытой границей. Стена рухнула, а свобода передвижения стала одной из составляющих новой объединенной Германии.
И здесь особенно интересно сравнить все это с современным немецким уголовным правом. В сегодняшней Германии существует правило, которое человеку из многих других правовых культур кажется почти невероятным: простой побег заключенного из тюрьмы сам по себе не образует отдельного уголовного преступления. Это вовсе не означает, что заключенному разрешено уйти. Его будут разыскивать, задержат и вернут отбывать оставшийся срок. Побег способен повлиять на режим содержания и последующие решения администрации. Но отдельного нового срока исключительно за то, что человек увидел возможность выйти и воспользовался ею, немецкий уголовный закон не предусматривает. В немецкой юридической традиции это связывают с natürlicher Freiheitstrieb — естественным человеческим стремлением к свободе.
Граница при этом абсолютно четкая. Если ради свободы заключенный избил охранника, угрожал человеку, повредил имущество, угнал автомобиль — он отвечает за каждое совершенное преступление. §121 Уголовного кодекса отдельно предусматривает ответственность за тюремный мятеж и совместный насильственный побег. Еще интереснее другое: заключенный за простой самостоятельный побег нового уголовного срока не получает, зато помогать ему бежать постороннему человеку запрещено. §120 StGB предусматривает ответственность за освобождение заключенного, склонение его к побегу или содействие побегу. Получается очень тонкая конструкция: государство имеет право законно лишить человека свободы, имеет право удерживать его, искать и возвращать, но не требует от самого заключенного внутренне согласиться со своим несвободным состоянием. Само человеческое желание оказаться на свободе преступлением не становится.
А если, оглянувшись вокруг, вы понимаете, что ситуация начинает повторяться, — возможно, вам стоит задуматься о переезде до того, как он станет невозможным.
